Для того, чтобы России собрать вокруг себя интеграционную группировку в Евразии с ёмкостью рынка в 250—300 млн человек необходимо обладать современными  интеграционными технологиями. В прошлом, во времена СССР она владела ими в совершенстве, что позволяло быть сверхдержавой и контролировать полмира.

Тогда эти технологии были основаны на привлекательной для многих стран и народов мира социально-экономической модели, предполагающей социалистическое устройство экономики и социальный характер государства, прогрессивную национальную политику, когда поддерживались притязания на развитие собственной идентичности народов бывшей Российской империи в антиколониальном, антишовинистическом ключе. Постепенно, по мере удовлетворения этих притязаний, предполагалось и уже началось формирование наднациональной советской идентичности, в основании которой находились русский язык и культура. 

Всё это прекрасно работало. Советский социализм был привлекателен для эксплуатируемых классов в Западной Европе, среди развивающихся стран. Национальная политика большевиков позволила им пересобрать Большую страну на новых основаниях, а, например, поддержка белорусского и украинского национального проекта в советской форме позволила нейтрализовать польский империалистический фактор в Восточной Европе. Успешным примером этой политики можно считать и победу в Великой Отечественной войне, когда народы СССР в основной своей массе поддержали советское руководство, несмотря на попытки нацистов разыграть национальную карту.

В позднем СССР технологии управления национальным разнообразием вследствие утраты целеполагания и курса части элит на конвергенцию с Западом, для чего нужно было сбросить «балласт» из прибалтийских, закавказских и среднеазиатских республик, были в значительной степени утрачены.

Из всего арсенала остались только технологии силового подавления сепаратизма внутри РФ и «якорения», т.е. удержания стран, выбравших евроатлантический геополитический лагерь, через создание и поддержку непризнанных государственных образований.

Основная геополитическая функция Абхазии, Южной Осетии, Приднестровья, ЛДНР «якорить» метрополии, к которым они ещё недавно принадлежали, в которых либо резко развился национализм, либо они решили сменить геополитическую ориентацию. Это значит, что ни Грузия, ни Молдова с Украиной не смогут стать членами ЕС и НАТО де-юре из-за нерешенных территориальных споров. Хотя это не мешает им де факто находиться у них в подчинении.

Непризнанные республики, таким образом, превращаются в «серые зоны», с теневой экономикой, криминальным элементом, нестабильной политической обстановкой и другими сомнительными чертами. Некоторые из них хотели бы изменить свой статус и, например, войти в состав России, как ПМР и ЛДНР, где даже прошли соответствующие референдумы. Но Россия не может их принять, потому как Молдову и Украину уже не будет чем «якорить» в их дрейфе к ЕС и НАТО.

Что делать дальше с этими государственностями, существование которых пока укладывается в продолжение логики распада СССР? Конечно, к каждой из них нужен особый подход, но нужны и общие схемы.

Сколько может продолжаться «якорение» и есть ли от него положительный эффект? Пока что-то близкое на позитив можно наблюдать только в Молдове и то с большой натяжкой и всё ещё не ясно, что будет в итоге.

Если нельзя всех принять в состав Российской Федерации, может, стоит подумать про нечто наподобие Российского Союза – конфедерации России с этими республиками? Для более эффективного управления и контроля над выделяемыми ресурсами. Нужны примеры того, что выбор в пользу России оборачивается не непонятным статусом, а вполне перспективным, достойным будущим, развитием.

Также продолжают применяться технологии предоставления зонтика безопасности, поставок оружия по льготным ценам для тех, кто входит в союзы с Россией. Наибольшее развитие получило использование цен на энергоресурсы в качестве стимула интеграции с Россией, открытие российского рынка. Результат противоречивый, поскольку в условиях капитализма, лоббизма и отсутствия чётких государственных гарантий вокруг этих цен и условий доступа на рынок постоянно возникают конфликты. Единые правила ценообразования, рынок нефти и газа до сих пор не сформированы, хотя именно с подобных технологий, например, начиналось функционирование ЕС.

ЕС в качестве технологий интеграции использует единый рынок, единую валюту, общие технические стандарты, формирование наднациональной бюрократии, идеологию европейских ценностей. КНР в качестве технологий интеграции пытается перенять советскую идею более справедливого глобального мироустройства (Единая судьба человечества), инвестиции в транспортно-логистические хабы, связывающие Евразию, создание точек экономического роста, завязанных на китайский капитал (Пояс и путь).

России и её союзникам нужно развивать собственные технологии интеграции. Имеющихся в наличии явно недостаточно. Во-первых, определиться с правилами экономической и энергетической интеграции. Пока мы видим, что лоббизм топливно-энергетических корпораций скорее тормозит интеграцию, чем развивает её, единый рынок нефти и газа с прозрачными действенными правилами нужно запускать до 2024 года.

Во-вторых, нужно интегрировать имеющийся технологический потенциал, пока это ещё возможно. В третьих, нужна собственная политика идентичности в гуманитарной сфере. Если этим не заниматься, то национализм везде возьмёт верх (при чём, это касается всех, России в том числе, идеи про «ирреденту» и особый статус русских – об этом) и про интеграцию можно забыть. Настройка общей идентичности – тонкая работа, но пока системно она не ведётся.

Общая идентичность сама по себе не может стать основой для экономических процессов. Общая идентичность изначально возникает из общего дела, общих интересов и общих ценностей. И, как правило, возникает в небольших элитных или контрэлитных группах, а затем распространяется на широкие массы населения посредством СМИ, культуры и пропаганды.

Пример элитной генеалогии общей идентичности – европейская. Она изначальна была присуща космополитичной аристократии, которая была тесно породнена между собой и отделяла себя от местных автохтонов-крестьян и мещан. То есть Виндзоры, Гогенцоллерны и Габсбурги ощущали себя гораздо более близкими между собой, чем с английскими, немецкими или славянскими простолюдинами. А простолюдины свою идентичность находили в локальных языках и традициях. Эти же аристократы стояли у истоков современного ЕС.

Пример контрэлитной генеалогии общей идентичности – большевики. Что объединяло русских, евреев, грузин, поляков, латышей в качестве революционной группы и первоначального ядра советской идентичности? Свой радикальный проект будущего, переустройства страны и мира, ненависть к классовой и национальной несправедливости, элитам и устройству Российской империи (аристократии).

Для формирования евразийской идентичности также нужно общее дело, общий интерес и общие ценности. Ощущение общности дела, прежде всего, может возникать в среде евразийской бюрократии и тех, кто реализует наднациональные проекты. Общего интереса, например, в сфере безопасности – у военных и спецслужб, только нужно больше совместных учений и тренировок, в экономике – у предприятий, связанных промышленной кооперацией и у транснационального бизнеса. Общих ценностей – у интеллектуалов и богемы, которые должны их осмысливать, формулировать и транслировать в массы.

У каждой из этих группы должны быть свои механизмы и формы этой идентичности. Она, безусловно, возникает стихийно, как результат общей работы, интереса или ценностного совпадения, но самостоятельным фактором интеграции становится только тогда, когда приобретает осмысленный проектный характер.

Если евразийская интеграция как бюрократический процесс буксует нужно понимать, что бюрократический процесс и сама интеграция, объединение Евразии – это всё же не тождественные понятия. Интеграция «сверху» упирается в противоречие интересов элит. Но интеграция «снизу» ещё даже не начиналась. Можно сказать, что здесь почти всё – tabula rasa, а значит, много пространства и свободы для творчества.

И в этом случае лучше всего применять технологию культурной гегемонии Антонио Грамши. Вести борьбу нужно не за сознание чиновников, а за сознание будущих элит. Евразийский дискурс нужно отвязывать от официоза и делать его модным среди молодёжи, лидеров мнений, культурных и даже контркультурных групп, нужно завоёвывать творцов смыслов и образов, потому что сейчас там господствуют идеи, образы протекционизма, сепаратизма и национализма. Во всех без исключения странах ЕАЭС, это общая болезнь.

Евразийская интеграция должна быть менталитетом эпохи и духом времени, а не сводкой новостей с очередного заседания, где верховные правители не смогли договориться. Наши проблемы во многом проистекают из того, что евразийская интеграция началась без евразийцев, то есть тех, кто имеет в голове чёткие цели, планы и стратегию по её осуществлению.

Да, сами названия – Евразийский союз, евразийская интеграция во многом были навязаны правящим элитам теми самыми культурными и контркультурными группами. Но одного названия мало, нужно ещё поработать с имплементацией содержания.

Здесь, на мой взгляд, далеко не всё безнадёжно. Естественным образом и при минимальной поддержке государств постепенно выстраиваются евразийские горизонтальные связи и сети, процесс идёт, пусть и медленно, он органичный и живой. Этот процесс нужно продолжить,  переждать обострение смуты и раздробленности, а потом решительно вернуться в удобный момент, уже контролируя  значительные сферы культуры и общественного сознания.

Евразийская идентичность не может ограничиваться только вопросами этнической, культурной, исторической или иной гуманитарной идентификации. Базисом евразийской идентичности должна быть своя политэкономическая и правовая теория. Это, кстати, хорошо понимали классики евразийства, правда, они не всегда были последовательны в своих взглядах.

Континентальный характер Северной Евразии, безусловно, оказывал и оказывает фундаментальное влияние на характер организации экономической жизни. Задача состоит в том, чтобы понимая этот характер, находить адекватные экономические модели, а не просто копировать западный капитализм или пытаться внедрить британское право.

Географический детерминизм с его необходимость создания сухопутной транспортной инфраструктуры, масштабного планирования коммуникаций, промышленной и ресурсной специализации требует, как минимум, осторожного отношения к применению классических рыночных принципов.

Особой технологией интеграции может быть язык. Основные мировые языки организуют вокруг себя естественные интеграционные пространства. Для понимания потенциала каждого из них любопытно сравнить количество носителей: английский является родным для 335 млн человек, в целом в мире его используют 1,3 млрд человек, китайский – тоже 1,3 млрд, испанский – 437 млн, французский – 274 млн, арабский – 260 млн, португальский – 220—240 млн человек, русский – 260 млн. Сюда бы я ещё добавил три больших языковых мира: тюркский (180 млн), иранский (200 млн) и индоарийский (1 млрд).

Мир русского языка хоть и является достаточно многочисленным, но всё же теряет число носителей вследствие распада Советского Союза, особенно это заметно на примере Прибалтики, Украины, Закавказья и Средней Азии. Что в целом объяснимо, потому что на первый план в качестве средства общения и механизма интеграции и консолидации общества выдвигаются локальные языки, часто они противопоставляются русскому.

Тем не менее, всё равно число носителей русского языка остаётся значительным, а сами локальные языки в результате контакта и конвергенции с русским образовали согласно терминологии, предложенной выдающимся лингвистом Олегом Трубачёвым, русский языковой союз, который также можно рассматривать как ядро и часть евразийского языкового союза.

 Ничего удивительного в этом нет, поскольку в Западной Европе языки стали тоже понемногу друг с другом сближаться, например, сформировался аналогичный европейский языковой союз или среднеевропейский языковой стандарт, объединяющий совершенно разные языки, но обладающий специфичными чертами – там появляются общие выражения, предлоги, исчезает что-то характерное для отдельных языков, появляется новое и общее.

Разница между Европой и Евразией, таким образом, существует и на лингвистическом уровне. Классик евразийства, лингвист Николай Трубецкой был одним из первых, кто заметил, что языки в Евразии, относящиеся к разным языковым семьям, например, славянские, тюркские, финно-угорские, тем не менее, сближаются в фонетическом плане друг с другом, они как бы стремятся друг на друга походить. Трубецкой впервые в науке ввел такое понятие, как языковой союз.

Коллега и единомышленник Трубецкого Роман Якобсон выявил закономерность в том, что языки Евразии имеют некое сближение в своем фонетическом звучании. Этот языковой союз действительно совпадает с границами внутренней Евразии. Китай и Западная Европа туда не входят, но Северная Евразия, то есть Россия и союзные ей страны все туда входят. Языки этой зоны стремятся к более мягким звуковым выражениям.

Таким образом, кроме политической и экономической интеграции есть ещё и языковая, соответственно, язык может быть инструментом интеграции или дезинтеграции. В первом случае, например, это система трансляции культурных продуктов на русском языке, изучения русского языка как иностранного, в целом образования на русском, во втором – вытеснение, маргинализация русского и его носителей административными методами в пользу украинского или прибалтийских языков.

В России существует два организационных инструмента, призванных использовать язык и культуру в качестве технологии интеграции: Россотрудничество и фонд «Русский мир». Стоит отметить их разницу с аналогичными инструментами других центров больших языковых пространств: Института Гёте, Института Сервантеса, Французского института, Института Конфуция.

В этих организациях упор сделан на продвижение, прежде всего, своих языков, их изучение, образование для иностранцев. То есть главная и конечная цель – пополнение своего языкового ареала за счёт носителей других языков. В итоге вы не просто должны заинтересоваться, скажем, немецким языком и культурой, но, пройдя соответствующее обучение и отбор, переехать в Германию и работать на эту страну.

Россотрудничество работает и с диаспорой (соотечественники), и с культурой, и с языком. То есть, со всем сразу. Не в плане критики, а в плане понимания того, как эта работа эффективно устроена у других. Для русского языкового ареала/союза на первом месте всё же должно стоять увеличение его численности. А это значит, что, прежде всего, нужна система обучения русскому языку, образовательные программы, направленные на привлечение и «осаживание» иностранцев.

И ещё одна проблема – отношения русского языка и близкородственных восточнославянских: украинского и белорусского, которые очень часто искусственно противопоставляются. Я бы видел их как единый лингвомассив, взаимно обогащающий друг друга.

Поэтому, украинский и белорусский языки в литературной и диалектной объективно существуют, их никто не «придумывал», их важно знать и изучать, они являются живым источником для русского. А русский язык является их развитием, глобальным продолжением, позволяющим сохраниться и конкурировать с другими языковыми мирами.

Алексей Дзермант