В 2019 году исполняется пять лет со дня подписания Договора о создании ЕАЭС и 25 лет с того момента как Н. А. Назарбаев в своей программной лекции предложил проект евразийской интеграции. Этому предшествовали еще с конца XIX века многочисленные попытки осмысления целостности, единства и в то же время многообразия евразийского континента: от географических и культурологических исследований до полноценных философских штудий и экономических расчетов. Особый импульс изучение Евразии получило после распада СССР, с осознанием потребности организации новой интеграции, формированием интеграционных проектов на постсоветском пространстве и выдвижением КНР инициативы «Один пояс и один путь».

Рассмотрим трансформации исследовательских подходов.

Евразия и евразийство: проблемы определения

Евразия и евразийство как целостно осмысленные категории появляются в научной литературе только в конце ХIХ – начале ХХ вв. До этого не было представлений и осознания даже географического единства самого огромного континента мира. Более того, появившаяся в Индии в нач. ХIХ  в. идентификация «евразиец», имела негативную коннатацию и применялась к детям от смешанных браков между европейцами и азиатами, прежде всего индийцами и китайцами. Все этого иллюстрирует имевшийся глубокий мировоззренческий разрыв между Европейской и Азиатской частью континента, коренившийся в расистских и ксенофобских взглядов представителей «белой» Европы. Только в нач. ХХ в. изначально негативный оттенок этого слова постепенно стал исчезать [3, c. 197].

Сам термин «Евразия» был введен в 1880-е гг.,  т.е. на пол года позже идентичности «евразиец» геологом Эдуардом Зюссом. До этого, по отношению ко всему континенту использовался термин Азия. Сами же составляющие – Европа и Азия – сформировались еще в античном мировоззрении. Древние греки называли Европой легендарную финикийскую царевну, а Асием – царя города Арисбы, союзника Трои. Далее, имена мифических руководителей древних царств были перенесены на части суши. Европой в античность стала именоваться часть континента, отделенная Эгейским, Средиземным и Черным морями, а также рекой Дон (подобное видение имеется уже у Страбона и Полибия). Эта традиция господствовала в течение почти двух тысячелетий. В частности, у Меркатора граница Европы идёт по Дону, а от его истока — строго на север до Белого моря.

За Азией в античность закрепилось наименование всего пространства восточнее Европы. Подобные взгляды были зафиксированы уже во времена Геродота и являлись общепринятым.

Фактически, обозначение Э. Зюссом географической целостности между Европой и Азией стало революцией в осмыслении пространства, закрепившегося еще в античность. Поэтому введение категорий «Евразия», «евразиец» не могло не повлиять на трансформации политического, культурного, идеологического осознания данного пространства.

Параллельно, в этот же отрезок времени появляются идеи соединить политическую науку и географический детерминизм, выявить корреляции между политическими процессами и пространственными координатами. Так формируется наука геополитика с ее различными школами и подходами, в рамках которой производятся попытки политического осознания целостности евразийского пространства. Однако подобные рефлексии еще не означают приверженности развитию той или иной части света. В частности, британская и американская геополитические школы (Х. Маккиндер, А. Мэхэн, Н. Спикмен) видели своей задачей выработку механизмов сдерживания развития евразийского пространства  и установления над ним своего политического контроля [4,c. 211].

Из иной позиции исходили другие направления, которые позже было принято называть континентальными. Последние рассматривали выработку механизмов и подходов обеспечения максимальной субъектности евразийского пространства и недопущения его подчинения.

В этой связи, здесь возникает конкретный вопрос, какое мировоззрение, концепцию, направление можно считать евразийским. Можно выявить две крайние точки зрения на данный вопрос. Первая из них ограничивает евразийство конкретной идеологией русской эмиграции, сформулированной как альтернатива белогвардейскому и советскому путям развития России. Эта точка зрения сужает само понимание «евразийства» в рамках одного направления мысли и не позволяет классифицировать и рассматривать иные направления, также исходящие из целостности евразийского пространства.

С другой стороны, можно пойти путем обозначения «евразийскими» всех школ и направлений, которые признают единство евразийского пространства. Однако в данной ситуации признание пространства не означает приверженности его интеграции и единству. Поэтому автором этих строк под евразийством будут пониматься направления, которые, во-первых, исходят из единства евразийского пространства, во-вторых, ставят задачу выработки форм и методов дальнейшего углубления процессов евразийской интеграции в нем.

Эволюция евразийства в кон. ХХ – нач. ХХI вв.

После распада СССР встал вопрос о дальнейшей судьбе евразийского пространства. Снятие железного занавеса, объявление идеологического и политического плюрализма с одной стороны вернуло интерес к классическому евразийству внутри самой России. С другой же, среди интеллектуальных сообществ других игроков континента, прежде всего Турции и Китая начались рефлексии по возможному переформатированию и интегрированию Евразии исходя из интересов Анкары и Пекина. В новых, сформировавшихся государствах постсоветского пространства, происходили процессы осознания своего независимого и суверенного статуса, а также места новых стран в системе международных отношений.

Однако старые наработки классического евразийства вряд ли могли удовлетворить наметившиеся процессы реинтеграции постсоветского пространства. Классическое евразийство формировалось в конкретную  историческую эпоху в среде белой русской эмиграции, оторванной от  родного края. Даже в условиях 1920-1930-х гг. его интеллектуальные наработки по преобразованию Евразии имели мало общего с реальности. Более того, те исследователи и общественные деятели, затронутые евразийским движением, имели множество расхождений между собой. Поэтому говорить про целостную и логичную доктрину классического евразийства навряд ли можно.

Вызывает сомнение и общая квалификация евразийцев в конкретных областях знания. В частности, правоведы евразийцы (Н. Н. Алексеев, В. Н. Ильин, Н. А Дунаев и др.) так и не смогли сделать единую политико-правовую концепцию. Во-первых, несмотря на всю декларативность собственного неприятия романно-германского мира, евразийские правоведы базировали свои исследования исходя из достижений австрийских, немецких и французских правоведов, прежде всего концепциями Л. Дюги, О. Шпанна, Э Гуссерля, М. Шеллера и др. [12, c.58-59]. Поставленная же задача организовать целостную евразийскую теорию государства и права была провалена. И не только в силу разнородности и эклектичности подходов самих евразийцев, но и в связи с отсутствием исследований в направлении компоративистики русской правовой традиции и традиций стран и народов востока. Ведь как можно организовывать евразийскую политико-правовую теорию при декларировании единства славянского и туранского начал, но при отсутствии элементов туранской либо иных восточных политико-правовых теорий и доктрин?

Во-вторых, это замкнутость классического евразийства в рамках эмигрантских дискуссий и тем. Фактически представители классического евразийства не смогли наладить контакты с представителями иных национальных кругов и диаспор, несмотря на декларируемый наднациональный характер своего направления. Более того, в евразийские исследования перекочевали многие дореволюционные положения, которые напрямую ставили под вопрос право на существование, к примеру, белорусского и украинского народов как самостоятельных субъектов истории. Тем самым евразийцы повторяли тезисы официальной имперской доктрины про «триединый русский народ», что даже в условиях 1920-х гг. уже не соответствовало реалиям существования БССР и УССР. И это несмотря на благожелательное отношение к евразийству со сторону ряда деятелей белорусского движения, в частности А. Цвикевича [21].

Конечно, нельзя отрицать наличия представителей других национальностей в евразийстве. Однако они были скорее дополнением, нежели магистральной линией в движении и не оказывали центробежного влияния на него.

Третьим и наверное центральным фактором, мешавшим в полной мере взять на вооружение классическое евразийство в кон. ХХ в., является его доктринальный, а не инструментальный характер. Фактически, интерес к классическому евразийству как политической парадигме проявился среди определенного круга идеологов (А. Дугин, А. Панарин и др.). Однако недостающий инструментарий классических евразийцев, их новым последователям пришлось компенсировать отсылками к наработкам к иным западным школам, прежде всего геополитики и некоторым направлениям философии, что делало неоевразийство эклектичным и еще более разнородным, нежели его классического предшественника.

Прагматизация подходов

Процессы реинтеграции постсоветского пространства, вовлечение Китая и Турции в евразийские интеграционные процессы в нач. ХХI в. поставили среди различных академических направлений задачу исследовать возможности и перспективы евразийской интеграции и возможные стратегии ее осуществления. Подобный запрос сам уже диктовал условия прагматизации угла зрения на проблему и его максимальную инструментализацию, подключение к ней мировых лидеров [7; 11;13;20].

В России данные процессы шли по пути постепенного выявления полезных идей и смыслов классических евразийцев и их максимально прикладного использования в современных условиях. Первые попытки использовать инструментальный подход к системному изучению интеграции евразийского пространства были предприняты в рамках созданного при Евразийском банке развития трансдисциплинарном Центре интеграционных исследований. В частности, экономистами Е. Винокуровым и А. Либманом была предложена целостная концепция евразийской континентальной интеграции, основанная на осмыслении четырех волн евразийского обмена. Авторы предлагают рассматривать Евразию как целостное пространство, связанное собой логистическими путями-сообщениями уже на протяжении более чем двух тысяч лет. При этом обмен не сводится только лишь к товарным или финансовым отношениям. Евразийский обмен рассматривается как комплексное и целостное явление, включающее в себя кроме экономических также социальный и культурный компонент. Фактически евразийский обмен выступает инфраструктурной основой для диалога культур.

Однако обмен товарами, финансами, идеями и смыслами – это интеграция снизу. Она эффективна до определенного предела, после которого ее нарастание становится практически невозможным. Е. Винокуров и А. Либман, изучая исторические особенности четырех волн евразийского обмена, выявляют одну закономерность: политическая стабильность и интегрированность пространства выступают факторами интенсификации евразийского обмена. К примеру, периоды Персидской и Римской империй, Арабского халифата, Монгольской империи приводили к росту евразийского обмена. В то время как политическая раздробленность и конфликты уменьшали либо прекращали обмен.

На сегодняшний день авторы видят задачу в интенсификации евразийского обмена, а также институционализации интеграционных процессов в Евразии. Однако данная задача является сложной из-за неоднородности континента и наличия нескольких сил притяжения. Е. Винокуров и А. Либман выделяют несколько регионов континента: Северная Евразия (постсоветское пространство без Прибалтики), Европа, юго-восточная Азия. На этой основе выделяются и три основные интеграционные процесса: постсоветский (ЕАЭС, ОДКБ, СГ, СНГ), китайская инициатива «Один пояс и один путь», и Европейский союз. Главной же задачей видится формирование трансконтинентального экономического пространства свободного обмена, основанной на сети локализованных и пересекающихся проектов и сообществ, направленных на решение отдельных вопросов и основывающихся на субнациональном взаимодействии. При этом Е. Винокуровым и А. Либманом видится главным драйвером интеграции не государственная инициатива, а предпринимательский компонент и рыночные механизмы. Это связывается с огромными расстояниями, множеством политических акторов, разногласия между которыми более мобильно преодолеваются/обходятся рыночными механизмами снизу.

При этом авторы указывают на разноуровневость интеграции. В частности, в отличие от евразийской континентальной интеграции «от Лиссабона до Шанхая», евразийская постсоветская интеграция имеет иные особенности. В данном пространстве имеется единая инфраструктура, экономическое, политическое и культурное наследие, наличие опыта существования в одном государстве. Т.е. констатируется более высокий уровень региональной целостности. В данном случае авторы предлагают использовать теорию скрепляющей интеграции – проект региональной интеграции, инициированный странами, ранее входившими в состав единого политического и экономического объединения [3, c. 203]. Данная модель делает ставку не только  на будущие проекты, но и прошлый опыт вместе со стартовыми предпосылками.

Е. Винокуров и А. Либман идентифицируют свое направление как «прагматичное евразийство» [3, c. 205]. Однако сама тенденция прагматизации подходов к евразийской интеграции не дает права приватизировать прагматичность группой авторов. К их концепции более подходит определение «либерального евразийства», т.к. сами авторы делают упор на рыночные механизмы и первичность предпринимательской инициативы. Географические же факторы, кроме разве что расстояний, мало учитываются, что указывает на отсутствие строгого географического детерминизма, свойственного классическому евразийству.

Еще одно направление, сформированное экономистом Я. Лисоволиком и политологом В. Сутыриным, сделало ставку именно на географический детерминизм как на центральный элемент анализа возможностей и перспектив евразийской интеграции. За основу авторы взяли концепцию месторазвития П. Н. Савикцого. Географические и территориальные особенности евразийского континента создают как издержки развития, так и преимущества. Так, большие расстояния, аномальная удаленность от береговой линии, дефицит выходов к незамерзающим портам и большая амплитуда перепадов температур, свойственная континентальному климату, делают социально-экономическое развитие Евразии более затратным и менее конкурентноспособным, нежели для более компактных, имеющих хорошие выходы к морям частях света. Сюда же включается фактор низкой плотности населения и неравномерности его распределения по континенту, что делает создание и использование инфраструктуры более затратным делом. Данные негативные факторы Евразии авторы охарактеризовали как «континентальную замкнутость» [4, c. 4].

С другой стороны авторы видят и ряд преимуществ, которые вытекают из подобной географической аномалии. Континентальное положение может создавать не только препятствия для развития, но преимущества. В частности, указывается на большую стабильность и долгосрочность континентальных связей. Суровость и континентальные издержки диктуют консервативный характер связей, их меньшую мобильность, но стабильность, позволяющую компенсировать огромные транспортные расстояния.

Во-вторых, суровость условий и сложность логистики увеличивает значимость взаимозависимости основных игроков континента, что повышает заинтересованность в устойчивой интеграции и увеличивает дивиденды от кооперации. К расширению взаимодействия также прибавляется эффект преодоления огромных пространственных ограничений.

Огромный объем континента формирует микрорегионы, способные организовать агломерации и автономные технологические цепочки на основе региональной кооперации. Все это формирует условия для автономного конструирования взаимодополняющих хозяйственных кластеров и использовать «эффект масштаба» в ходе организации региональных агломераций и объединения региональных рынков [4, c. 7].

От пространственных характеристик авторы переходят к ресурсным факторам влияния на жизнедеятельность континента. В недрах Евразии имеются все разнообразие ресурсов планеты Земля – от энергетических ресурсов до редкоземельных элементов. Авторы предлагают устанавливать выгодные тарифы для внутриевразийского потребления, что потенциально будет компенсировать фактор транспортных издержек и сложных климатических условий. Определенный переток капитала из сырьевого сектора к социальный и инновационный формирует евразийскую модель экономического роста [4, c. 17].

Только строгое следование факторам географического детерминизма в построении интеграционного пространства Евразии может компенсировать имеющиеся недостатки при актуализации имеющихся преимуществ.

Одной из наиболее интересных современных направлений, предлагающих собственное осмысление евразийской интеграции, является школа неомарксистского синтеза, сосредоточенная в стенах СПбГЭУ. Ее авторы И. А. Максимцев, Д. Ю. Миропольский, Л. С. Тарасевич и др. взяли за основу методы диалектического материализма, которые усложнили географическими и культурными детерминантами в виде концепции месторазвития и культуры хозяйственных и социальных отношений, а также некоторыми достижениями школы маржинализма. Под месторазвитием при этом понимается «единство природных и жизнедеятельностных процессов в рамках определенной территории» [2, c. 30].

Неомарксистский синтез исходит из того, что цена логистики, климатические условия создают либо конкуретные преимущества, либо потери. В частности, из-за дороговизны континентальной логистики при вступлении в мировое хозяйство континентальные страны всегда несут большие издержки нежели морские. Усиливается и эксплуатация труда капиталом, т.к. на труд перекладываются издержки, появляющиеся от географических условий. Поэтому континентальным странам и их регионам целесообразнее выстраивать отношения не столько с мировым рынком, сколько организовывать автономное и дополняющее друг друга целостное континентальное хозяйство, где роль океанической логистики второстепенна [2, c. 31].

Географический фактор фундаментально влияет на способ производства. В частности, авторы ссылаются на К. Маркса и выделение им азиатского способа производства. Продолжая идеи К. А. Виттфогеля («ирригационная империя»), Ю. А. Семенова (политарный способ производства), Б. Рицци (бюрократический коллективизм) и некоторых других авторы утверждают, что социализм в СССР был ни чем иным как индустриальной формой азиатского способа производства, где вместо капитала утвердился план. Социализм в СССР имел все диалектические противоречия. Однако в отличие от западной формы капитализма они имели иную природу – плана. Подобная форма производства для Евразии является объективной, в связи с географическими издержками.

Для выявления инновационного потенциала евразийской интеграции авторы разделяют продукты производства на два вида: базовые продукты и производящую пионерные продукты. Если первый вид не является инновационным, а воспроизводит уже имеющиеся образцы, то второй производит новый продукт, меняющий [2, c. 176-179]. Отличие пионерного продукта от инновационного заключается в его новизне не столько в глобальных масштабах, сколько в рамках регионального хозяйственного кластера. Поэтому импортозамещение также включается в пионерную часть экономики как инновация для конкретной геоэкономической зоны. Подобное решение является итогом признания отстающего характера экономик большинства евразийских стран.

Особое внимание неомарксистский синтез уделяет вопросу экономической культуры, которую видит как противоречивое явление. Экономическая культура, включающая в себя объективные производительные и потребительские силы, субъективные психологические реакции и институты, с одной стороны позволяет воспроизводить имеющиеся знания, умения и навыки хозяйствования, но с другой, являются довольно инерционными и не могут мобильно перестроиться либо внедрить инновации [2, c. 191]. Выделяются планомерные и товарные экономические культуры. В первых господствовало внеэкономическое принуждение и централизация. Во вторых имелся акцент на товарно-денежных отношениях и распыленности субъектов управления [2, c. 196].

Исходя из уровня развития авторы сторонники неомарксистского синтеза констатируют углубляющийся периферийный характер евразийского способа хозяйствования, в котором увеличивается доля базового продукта и уменьшается доля пионерного. Рассматривая перспективы евразийской интеграции представители неомарксистского синтеза выделяют три сценария развития.

Первый предусматривает развитие евразийской интеграции в рамках господствующего однополярного мира. В данной ситуации полюс, представленный коллективным Западом, сосредоточит в себе производство подавляющего количества пионерного продукта. Евразийский интеграционный проект же будет терпеть на себе максимальную капиталистическую нагрузку за счет невыгодных для внутриконтинентальной экономической системы условий. Пионерный и инновационный секторы экономики будут фактически ликвидированы. Евразия окажется специализированной на добыче и поставках западному центру ресурсов, а также их первичной переработке. Данный сценарий приводит к глубокой эрозии социальных и хозяйственных отношений на евразийском пространстве.  

Второй сценарий предусматривает накопление первоначального капитала странами евразийской интеграции за счет увеличения цен на ресурсы и его дальнейшее инвестирование в пионерный сектор экономики. Фактический сектор базового продукта оказывается донором для развития сектора пионерного продукта [2, c. 731]. Данная модель возможна в условиях роста цен на сырье и в особенности энергоресурсы. Однако авторы видят и вызовы. Во-первых, страны технологические лидеры будут пытаться диверсифицировать свои сырьевые источники. Во-вторых, подобная модернизация имеет прямую зависимость от колебаний цен на энергоресрурсыи сырье. И, в-третьих, при условии все же роста пионерного сектора в евразийском пространстве и нехватки ресурсов для стран технологических лидеров, у последних может произойти усиление финансирования НИОКР и пионерного сектора в целом для поиска и создания новых, более энергосберегающих технологий. В данном случае, попытка евразийского пространства модернизироваться будет являться катализатором ускоренного технологического рывка для технологических лидеров.

Третий сценарий предусматривает развитие евразийской интеграции в условиях многополярного мира, т.е. формирование нескольких технологических ядер в мире. При этом основным условием развития здесь становится введение плана. Сторонники неомарксистского синтеза объясняют это потребностью в огромных затратах, которые не может стимулировать рынок в условиях континентальных издержек и незаинтересованности сырьевого и обрабатывающего секторов экономики вкладывать в инновационные секторы. В условиях же плана: «Государство будет в плановом порядке изымать прибыли у частных компаний и перераспределять в пользу нового пионерного сектора экономики» [2, c. 736].

Как видим, российская мысль довольно глубоко трансформировалась за тридцать лет постсоветского существования. Евразийские идеи из идеологической доктрины 1920-х гг. переформатировались в научно-исследовательские направления с развитым инструментарием и прагматичной сущностью. Фактически, сегодня имеется три магистральные версии развития.

Китайская специфика

Политика открытости и реформ вынуждает обращаться к вопросам будущего Евразии также интеллектуальные умы Китая. Объявленная председателем КНР Си Цзиньпин стратегия строительства «сообщества единой судьбы», а также инициатива «Один пояс и один путь» поставили задачу выработки китайских подходов к глобализации и интеграции на евразийском континенте.

Си Цзинь Пин в своей программной статье определил аксиологию «сообщества единой судьбы» вокруг переосмысления многотысячалетней традиции «духа Шелкового пути», основанной на «мире, сотрудничестве, открытости, взаимном обучении и выгоде, всеобщем выигрыше» [20]. Однако этому предшествовали десятилетия переосмысления роли и места Китая в мире. Один из ведущих китайских философов современности Чжан Вэньму (张文木) констатирует, что мире существует фундаментальное противоречие между абсолютной неограниченностью ресурсов и абсолютной неограниченностью развития [10, c. 308]. Любой экономический рост всегда зависит от наличия ресурсов и рынков сбыта, которые чаще всего находятся за рубежом. Ресурсы и товары требуют обеспечения логистикой и безопасностью. Именно борьба за ресурсы и рынки сбыта выступает движущей силой в прогрессе человечества и имеет абсолютное значение [10, c. 311]. Поэтому право на развитие должно выступать одновременно и гарантией к ресурсам и рынкам сбыта в условиях безопасности транспортных коридоров.

Однако колониальная эпоха несправедливо распределила доступ к ресурсам. Страны Запада первыми получили доступ к ним в колониальную эпоху, в то время как Китай был лишен такой возможности. Исходя из этой логики Чжан Вэньму видит цель Китая в «необходимости передела доступа к мировым сырьевым  ресурсам» [10, c. 310]. Более того, китайский философ считает принцип равного доступа к ресурсам главным принципом международной демократии, «которая выше прав человека, свобод и т.д., ибо касается права на жизнь» [10, c. 311].

Чжан Вэньму в этой связи ставит конкретные цели:

1. законсервировать внутренние китайские ресурсы в качестве стратегического резерва;
2. переориентироваться на «поедание мира» и ресурсы «всего мира».

Главным же механизмом достижения цели выступает развитие производительных сил по восходящей прямой, а внутренних ресурсов по нисходящей. Исходя из цели и задач Китай должен формировать свою международную политику моделировать в нужном для себя ключе и определять правила игры, ибо глобализация «выгодна только при условии, что рычаги… власти будут находиться в твоих руках» [8]. Для этого и нужна «мягкая сила» жэнь (гуманность), которая должна быть «укрыта» за твердой силой (ли). Именно в этом контексте культура как инструмент государственной политики КНР становится контекстом стратегической силы.

Другой китайский философ Жуань Вэй (阮炜) конкретизирует взаимодействие китайской политики, экономики и культуры сквозь призму концепции геоцивилизации и марксистской методологии историко-географического материализма.

Главной проблемой в эпоху открытости выступает наличие инерционной дихотомии «цивилизация-варвары» в китайской культуре. Древний китайский цивилизационный монизм мешает интеграции Поднебесной в современный глобальный мир. Поэтому дихотомия «цивилизация-варварство» должна быть преодолена дихотомией «культура-культура» [9].

Однако в эпоху глобализации фактически объявлена гонка между различными цивилизациями за статус глобальной мировой цивилизацией. Жуань Вэй исходит из принципа георасширения цивилизаций, т.е. стремления различных цивилизаций занять доминирующее положение на определенном геокультурном пространстве. Этот процесс сопровождается скреплением цивилизационных общностей в геоцивилизацию. Предпосылками к подобному процессу являются а) соседство, б) диюань (地缘 географическая судьба), т.е. географическая объективная предопределенность обстоятельствами сопредельного существования. Соседство в представлении Жуань Вэя является объективной, упорядочивающей данностью, которая эмоционально снижает формальное и отчуждаемое значение пределов своего мира как границ. Таким образом, Китай как претендующее на лидерство страна, видит себя геоцивилизацией и желает сформировать вокруг себя геоисторическое сообщество различных цивилизаций, но одной географической судьбы, с близкой культурно-исторической памятью и экономически и политически целостной геосубстанцией. Таким образом, должна завершиться региональная глобализация вокруг Китая для того, чтобы в будущем Поднебесная смогла претендовать на роль мировой глобальной цивилизации, т.к. геоцивилизация – это цивилизация, готовящаяся стать глобальной [9].

Как видно, китайские рефлексии на счет роли и места в Евразии далеко не ограничиваются географией одного континента. Китайские мыслители и исследователи видят Поднебесную как претендента на роль мирового лидера (Дя Чжунго — Великий Китай) и предлагают альтернативный западному сценарий. Евразийское пространство в этом процессе должно являться лишь одной ступенью интеграции вокруг Китая.

От пантюркизма к Афро-Евразии

Турецкое видение евразийской интеграции и пространству в целом исходит из турецкой интеллектуальной традиции османизма, включающей в себя три элемента: а) пантюркизм, б) турецкую традицию ислама, в) влияние Турции в странах бывшей Османской империи. Оно начало формироваться после распада СССР, когда у турецкого руководства появилась возможность установить связи и контакты с тюркскими народами бывшего союза. Первоначальный пантюркистский романтизм в конце 1990-х гг. сменяется прагматизмом подходов к концепту Евразии, который начал постепенно усиливаться пропорционально повышению геоэкономических интересов Турции в регионе. Создание многочисленных проектов энергетических коридоров по транспортировке ресурсов из тюркских республик на внешние рынки через территорию Турции создало условия для пересмотра или коррекции евразийской политики. Постепенно Евразия становилась самостоятельной геоэкономической ценностью для Турции, что заставляло менять и характер прагматических отношений Анкары с евразийским пространством.

Другим толчком стал приход к власти в Турции Р. Эрдогана в 2002 г., что изменило баланс сил в стране и впервые закрепило исламистскую Партию справедливости и развития у руля страны после более чем семидесяти лет господства идеологии Ататюрка. К чисто экономическим интересам на евразийском пространстве добавились ценностные и идеологические смыслы. Причем это был не возврат к пантюркистским идеям начала ХХ в., а конструирование новой модели и провозглашение новых ценностей.

На протяжении 2000-х гг. в Турции закрепляется прагматичный подход цивилизационной геополитики к евразийской интеграции. В 2005 г. Р.Т. Эрдоган вместе с премьер-министром Испании Р. Сапатеро выступил с инициативой «Альянса цивилизаций» как возможного средства борьбы с экстремизмом посредством налаживания межнационального, межкультурного и межрелигиозного диалога (причем магистральное направление деятельности альянса – уменьшение трений между Западом и миром ислама).

Основу турецкого видения Евразии составляет теоретическая работа профессора университета Бейкент, бывшего премьер-министра Турции Ахмеда Давутоглу «Стратегическая глубина» (Stratejik Derinlik). В ней автор формирует главные принципы, на которых Турция может увеличить свое влияние в евразийском пространстве.

Согласно Довутоглу главной задачей Евразии является реинтеграция западной и восточной ее частей для создания нового «канала взаимодействия между странами-экспортерами и странами-импортерами энергоресурсов». В этой конфигурация Турция, расположенная одновременно в Европе и Азии, имеющая восточную традицию ислама и западную тягу к модернизации, могла бы стать центральным звеном. Зона восточного средиземноморья могла бы также как интеграция Евразии и Северной Африки. Довутоглу специально вводит для этого термин Афро-Евразия [22, c. 70]. Таким образом, идея Евразии становится универсальным инструментом для доказательства «исключительного геополитического значения» Турции.

Однако для увеличения мировой роли Турции, следует также восстановить собственное влияние на постосманское культурно-политическое пространство. Для этого А. Довутоглу предлагает следующие принципы.

Во-первых, в Турции следует соблюсти баланс между свободой и безопасностью. Во-вторых, для улучшения отношений со странами на территории бывшей Османской империи следует «обнулить проблемы», что будет способствовать усилению вовлечения всех региональных сил в конструктивное взаимодействие. В-третьих, следует усилить интенсификацию взаимовыгодного сотрудничества в сфере безопасности, политики, экономики и культуры. На этой основе следует создать новый образ Турции через общественную дипломатию [22, c. 66].

Было бы неполным описание геополитических рефлексий в Турции без описания также идеологического направления «евразийства», распространенного в среде турецких националистов. Идеологическое евразийство в Турции выступает противовесом западному влиянию. Оно основано на идее о тлетворном влиянии Запада и его культуры на Турцию. Турция в этом отношении должна идти своим путем, отличным от западного. Следует признать, что идеологическое евразийство также нецелостно. Если левые националисты во главе с Д. Перинчеком стоят на позициях антизападного геополитического блока, куда должна войти и Россия, то правые националисты во главе с Д. Бахчели резко критикуют саму Россию, а концепцию евразийской интеграции А. Г. Дугина именуют евророссийством (Avrusyacılık) [22, c. 68].

Таким образом, сегодняшнее турецкое евразийство фактически вышло за пределы пантюркизма и османизма и становится все более инструментальным.

Диалог «евразийств»

Как видно, за последние тридцать лет произошла глобальная эволюция представлений, взглядов и видения евразийского пространства и интеграции. Если в начале 1990-х гг., Евразия воспринималась как просто географическое пространство, то глобализация, переформатирование постсоветского пространства, а также изменение международной конфигурации сил вынуждают исследователей и политиков рассматривать евразийское пространство также с точки зрения геоэкономики и даже геополитики.

Изменилось и качественное содержание евразийства. Формировавшееся как идеологическая доктрина евразийства постепенно становилась все более прагматичной инструментальной. Евразийская интеграция переставала рассматриваться как какая-то онтологическая миссия, а, скорее, становилась инструментом сохранения субъектности странами евразийского континента в процессе глобализации. Имеется и преемственность в методологическом подходе. Географический детерминизм, заложенный П. Савицким, был инструментализирован и приспособлен к прикладным исследованиям. Его принципы используют практически все подходы и школы, изучающие евразийскую интеграцию.

Однако имеется и фундаментальные различия. Во-первых, видится проблемным разницы в стратегиях интеграции, характерные не только между школами различных стран, но и внутри самих стран. Во-вторых, имеется дефицит диалога между концепциями и их представителями. Приверженцы евразийской интеграции в России мало знают о концепциях интеграции в Китае или в Турции и наоборот. Практически отсутствует научный диалог. Не введены в оборот основные доктрины и подходы. Все это ведет к изолированности видений и школ, а также к параллельному формированию подходов, что впоследствии может выкристаллизоваться в конфликт интересов между странами.

Беглый же компаративный анализ концепций уже сейчас выявляет различия в подходах между странами к интеграции. Китай формирует фактическую модель альтернативной глобализации, где евразийское пространство является только одной из ступеней. Для России евразийская интеграция – это попытка преодолеть накапливающееся технологическое отставание и компенсировать дисбаланс между военным лидерством и экономической отсталостью. Турция же имеет кризис роста, когда узость регионального лидерства не соответствует силе турецкой экономики и тенденциям глобализации. Все это формирует разницу задач. Каждая из рассматриваемых стран рассматривает себя как лидера интеграции, где другие государства континента играют второстепенную роль. В этой связи имеется на лицо кризис роста идей евразийской интеграции. Чувствуется дефицит диалога и понимания, а также нехватка исследований по разработке возможных моделей коллективного принятия решений на евразийском континенте.

Слабой стороной видится и геокультурный компонент. Российский прагматизм свел культурную составляющую к сохранению и распространению русского языка в Евразии и культурному обмену. Китайский подход опасен формированием мировой культурной иерархии между цивилизациями, геоцивилизациями и мировой глобальной цивилизацией. Турецкая модель связывается с апеллированием к наследию Османской империи, что также методологически и доктринально выглядит слабо. В этой связи, как ни парадоксально, наибольший прогресс здесь был сделан английскими гуманитариями, увидевшими в логистике Евразии путь к конвергенции различных культурно-философских, цивилизационных и религиозных традиций, сам процесс которой выступает фабрикой создания качественно нового культурного продукта [19].

Список используемой литературы

1. Винокуров Е. Ю., Либман А. М. Евразийская континентальная интеграция / Евгений Юрьевич Виновкуров, Александр Михайлович Либман – СПб.: ЦИИ ЕАБР, 2012.

2. Евразийская политическая экономия : учебник / под ред .И. А. Максимцева, Д. Ю. Миропольского, Л. С. Тарасевича. – СПб.: Изд-во СПбГЭУ, 2016.

3. Евразийский экономический союз / под общ. ред. Е. Ю. Винокурова – СПб.: ЦИИ ЕАБР, 2017.

4. Дугин А. Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. Мыслить пространством / Александр Гельевич Дугин – М.: Арктогея-центр, 2000.

5. Лапенко М. В. ЕАЭС: пространство экономической интеграции / Марина Владимировна Лапенко М.: РСМД, 2018.

6. Лисоволик Я., Сутырин В. География стран Евразийского экономического союза: от вызовов к возможностям / Ярослав Лисоволик, Вячеслав Сутырин. Международный дискуссионный клуб «Валдай» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: – https://eabr.org/upload/iblock/5d8/2017_10-Geografiya-stran-Evraziyskogo-ekonomicheskogo-soyuza.pdf. – Дата доступа: 02.02.2019.

7. Лукашенко А. Г. О судьбах нашей интеграции / Александр Григорьевич Лукашенко [Электронный ресурс]. – Режим доступа: – https://iz.ru/news/504081. – Дата доступа: 02.02.2019.

8. Мигунов Н. И. О геоцивилизационных характеристиках величия Китая / Геополитика и безопасность, 2011, №1 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: – http://www.elibrary.az/docs/JURNAL/jrn2011_213.pdf. – Дата доступа: 02.02.2019.

9. Мигунов Н., Мигунова О. О теоретических основаниях китайской концепции «геоцивилизационного континуума» / Век глобализации, 2017, №2 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: – http://www.intelros.ru/readroom/vek-globalizacii/vek2-2017/33276-o-teoreticheskih-osnovaniyah-kitayskoy-koncepcii-geocivilizacionnogo-kontinuuma.html. – Дата доступа: 02.02.2019.

10. Мигунова О. В. Чжан Вэньму: философия на острие шпаги / Ольга Мигунова, Бюро переводов при ЦК КПК [Электронный ресурс]. – Режим доступа: – https://docplayer.ru/67102930-O-v-migunova-chzhan-venmu-filosofiya-na-ostrie-nozha.html. – Дата доступа: 02.02.2019.

11. Назарбаев Н. А. Евразийский союз: от идеи к истории будущего / Нарсултан Абишевич Назарбаев [Электронный ресурс]. – Режим доступа: – https://iz.ru/news/504908. – Дата доступа: 02.02.2019.

12. Назмутдинов Б. В. Законы из-за границы. Политико-правовые аспекты классического евразийства: монография / Булат Венерович Назмутдинов – М.: Норма, 2017.

13. Путин В. В. Новый интеграционный проект для Евразии – будущее, которое рождается сегодня / Владимир Владимирович Путин [Электронный ресурс]. – Режим доступа: – https://iz.ru/news/502761. – Дата доступа: 02.02.2019.

14. Савицкий П. Н. Географические и геополитические основы евразийства / Петр Николаевич Савицкий // Основы евразийства: хрестоматия / Составители Н. Огамян и  др – М.: Акртогея-центр, 2002. С. 297-304.

15. Савицкий П. Н. Евразийство / Петр Николаевич Савицкий // Основы евразийства: хрестоматия / Составители Н. Огамян и  др – М.: Акртогея-центр, 2002. С. 266-280.

16. Савицкий П. Н. Евразийство как исторический замысел / Петр Николаевич Савицкий // Основы евразийства: хрестоматия / Составители Н. Огамян и  др – М.: Акртогея-центр, 2002. С. 281-294.

17. Савицкий П. Н. Континент-океан. Россия и мировой рынок / Петр Николаевич Савицкий // Основы евразийства: хрестоматия / Составители Н. Огамян и  др – М.: Акртогея-центр, 2002. С. 305-323.

18. Трубецкой Н. С. Евразийство: избранное / Николай Сергеевич Трубецкой – М.: ИНФРА-М, 2016.

19. Франкопан П. Шелковый путь / Питер Франкопан, пер. на рус. В. Шаршукова – М.: Издательство «Э», 2017.

20. Цзиньпин С. «Один пояс, один путь»: полный текст речи / Си Цзиньпин [Электронный ресурс]. – Режим доступа: – https://inosmi.ru/politic/20170519/239391693.html. – Дата доступа: 02.02.2019.

21. Цьвікевіч А. «Эўразійцы» (новыя шуканні расійскай думкі) / Аляксандр Цьвікевіч // Беларускі сьцяг. Штомесячнік, 1922, №4. Жнівень-верасень. С. 38-43. 22. Шлыков П. В. Евразийство и евразийская интеграция в политической идеологии и практике Турции // Сравнительная политика и геополитика / Павел Вячеславович Шлыков [Электронный ресурс]. – Режим доступа: – http://dx.doi.org/10.18611/2221-3279-2017-8-1-58-76. – Дата доступа: 02.02.2019.

Философские исследования. Сборник научных трудов. Выпуск 6. – Минск: Беларуская навука, 2019

Пётр Петровский